Когда Цезарь произнёс едва слышное ""Принимаю"", судьба трёх семей была предрешена… а его собственная — разрушена. Никто в церкви не знал, что в тот же миг разорвалось нечто гораздо глубже, чем политический договор.
Когда Цезарь произнёс едва слышное ""Принимаю"", судьба трёх семей была предрешена… а его собственная — разрушена. Никто в церкви не знал, что в тот же миг разорвалось нечто гораздо глубже, чем политический договор.